ВОЙНА И ТЕАТР

x_8900e21dМарсель информирован лучше меня.
Тот, кто, как и он, имеет более или менее полный доступ к информации из-за границы, знает, что грядет война.
Кое-что на это указывает и в моем окружении: на пригодной для аэродрома местности под Кладовом (у меня под Кладовом маленький загородный домик) днем и ночью ведутся работы по расширению; территория охраняется строже, чем прежде, и обнесена плотным забором.
Вооружение идет полным ходом. Циничное высказывание Геринга «пушки вместо масла» уже давно стало обыденностью.
Кое-что все же вселяет надежду: пакт о ненападении с Россией, подчеркнутые заверения властей предержащих в своем миролюбии. Марсель развенчивает иллюзии: «Будет война…»
Мы сидим у камина в моем домике под Кладовом. За окнами прохладный вечер, а здесь веет теплом и уютом. И совсем не хочется думать о войне…
Марсель спрашивает меня, решилась ли я наконец — сейчас, без пяти минут двенадцать — ехать к нему в Бельгию.
Я колеблюсь.
Я пытаюсь представить себе все это: ведь я не одна, тут моя мама-сердечница, тут моя дочь и племянница… Забирать и их с собой?.. Мама никуда не поедет, она уже заявила мне об этом.
Марсель достаточно ясно дает понять — он имеет в виду только меня, а не мою семью…
И как же будет выглядеть моя жизнь в Бельгии, если я оставлю семью в Германии (чего и представить себе невозможно)… Смогу я вновь найти себя в своей профессии?
— Тебе больше не потребуется твоя профессия, — говорит Марсель, — ты будешь моей женой.
Я задумчиво киваю.
Как раз ею, исключительно ею, я и не могу быть.
Я хорошо помню о том вечере в Брюсселе — о попытке Марселя показать мне, что это такое — «моя жена»…
Я не способна на подобную физическую, духовную и материальную зависимость.
— Итак, ты остаешься? — спрашивает Марсель.
— Да.
— Я понимаю тебя.
Пораженно смотрю на него.
— Я понимаю тебя, — повторяет он, — но и себя переделать не могу.
— Как и я, — тихо говорю я.
Марсель предлагает развестись.
Мы подаем на развод, обосновывая это тем, что из-за моей профессиональной деятельности я не могу поддерживать упорядоченные супружеские отношения. Причина не принимается.
Мой адвокат получает от судьи дельную подсказку: «неподчинение властям» остается одной из немногих причин развода, признаваемой в чадолюбивом Третьем рейхе.
Мы инсценируем развод на этом основании.
Чтобы избежать возможного ареста, Марсель возвращается в Брюссель. Мой адвокат обвиняет его в клевете на фюрера и рейхсканцлера и других министров. Адвокат Марселя и мой представляют наши интересы перед судьей по бракоразводным делам. Наш брак расторгается в несколько минут…
Когда разразилась война, я играла в «Берлинском театре».
Ситуация просто непостижимая: в то время как первые убитые чествуются как герои и человеческие страдания по обе стороны заглушаются победными фанфарами «блицкрига против Польши», я играю единственную оставшуюся в живых «шестую» в искрометной комедии «Шестая жена» с Виллом Домом в роли Генриха VIII.
Дом неподражаем. И вопреки или благодаря начавшейся войне он день за днем и вечер за вечером со священным трепетом служит своему бесподобному чревоугодию: еще до начала спектакля хлопает пробкой шампанского, закрыв глаза, пробует температуру, одобрительно кивает, наполняет свой стакан и с просветлевшим взором делает первый глоток. Затем, плотоядно выпятив губы, поворачивается к подносу с изысканными блюдами, которые ему обязана ежевечерне посылать в театр фирма Борхерт.
В антрактах он снова тотчас обращается к бывшим или грядущим наслаждениям. Например, скажет ему коллега: «Ты сегодня грандиозен», он поспешно перебивает его: «Знаешь, дело в том, что, когда вчера вечером я раздумывал о существе и характере короля, я как раз ел пулярку… Детки, вы вообразить себе не можете, какая вкуснотища, это поэма, скажу я вам, просто поэма…»
И он смакует подробности, бесконечно, весь антракт до выхода на сцену.
Если же в другой вечер коллега скажет ему: «Не обижайся, Вилл, но сегодня ты не форме, ты смазал мой выход», то он тотчас отпарирует: «Видишь ли, я подозреваю, вчерашний вечер не пошел мне на пользу — я начал его с пары устриц…»
И следует описание ночного пиршества, способного насытить семью из трех человек.
Во время большого антракта он полностью замыкается в себе, чтобы насладиться хрустящим гусем. В этом ему помогает еще одна бутылочка шампанского, его эликсир жизни. «Нельзя же давиться кофе насухо», — мило улыбается он.
В первые месяцы войны мой дом в Кладове еще больше, чем прежде, становится спасительным островком для добрых друзей и коллег: Отто Эрнст Хассе, Вальтер Янсен, Карл Шёнбёк, Зигфрид Бройер, Хуберт («Хубси») фон Мейеринк, Вилли Фрич, Карл Раддатц и многие другие были завсегдатаями, регулярно «отправлялись в Сибирь», как в шутку говорил Хассе.
Пока съестных припасов достаточно, каждый приносит из погреба бутылку своего любимого вина и болтает о «путях мира».
Пути мира в данный момент неисповедимы. Никто не знает, что последует за «блицпобедой» над Польшей. Наше будущее в тумане. Поразительно, что и у нас, в кругу коллег, все чаще обсуждается вопрос: «Если бы знать, что будет?..» Гадания, ясновидение, гороскопы вдруг становятся актуальными темами бесед многих вечеров и долгих ночных часов.
Лично мне не очень интересно, что будет со мной завтра или послезавтра. Подобное знание парализовало бы меня, лишило воли. И я скептически отношусь к тому, когда люди трезво обсуждают такие эфемерные, умозрительные «вещи», как «взаимоотношения» между небом и землей…