Геббельс

7470948Чиновники тайной полиции  знают, что по особому разрешению мне до-зволяется постоянно выезжать к моему мужу в Бельгию («выезд за границу отныне требует специального разрешения…»), им также известно, что мне дозволено сохранить немецкий паспорт, хотя после замужества я стала бельгийкой, — все это им известно, разумеется, «хотя… — один из них иронично улыбается, — с таким интернационализмом мы сталкиваемся редко: муж-бельгиец живет в Брюсселе, жена-бельгийка и одновременно немка проживает в Берлине да еще и родилась в царской России, да к тому же мать, дочь и племянница — переселенцы из большевистской России, ну да, да…». Я обеспокоена. Что же нужно в действительности «вежливым господам»?
Они объясняют мне. И как бы случайно задают вопросы попеременно. Допрос?..
— Что вы, милостивая госпожа, ничуть. Всего лишь парочка уточнений. Ничего особенного… просто отношение вашего мужа к новой Германии, его и его друзей… нейтральное, тенденциозное, критическое?.. Не пытался ли он оказать на вас политическое давление?.. Нет, ну хорошо… тогда все в порядке… мы хотели всего лишь удостовериться… собственно, мы были уверены… но по долгу службы обязаны проверять все подозрения — даже когда узнаём анонимно… в большинстве случаев это завистники или пустомели — вот как и в данном случае… просим прощения за вторжение, сударыня. Хайль Гитлер!
Господа делают вид, будто кланяются, и уходят.
Я изображаю улыбку и провожаю их. Когда дверь за ними захлопывается, перевожу дух.
Было ли это первое предупреждение?
Но долго размышлять об этом некогда, мне нужно на спектакль. Это сотое представление нашей пользующейся успехом постановки «Любимой» Хайнца Кобьера. Мои партнеры Карл Раддатц и Пауль Клингер.
Спектакль желает почтить своим присутствием Геббельс со свитой. Слабость Геббельса к искусству, в особенности к его представительницам, общеизвестна. Он не пропускает ни одной возможности, так что ничего удивительного в его визите в театр нет. Поразительно другое.
Мама редко выходит из дому, но сегодня вечером она сидит в директорской ложе, и министр во время антракта высказывает пожелание познакомиться с ней.
Сквозь дырку в занавесе я наблюдаю за встречей. Странно, Геббельс уже после нескольких слов покидает ложу. «Нелюбезный патрон», — думается мне. Дома после спектакля мама с полным удовлетворением слово в слово передает свой диалог с министром:
«- Я не понимаю вашего беспокойства, сударыня! Разве ваша дочь не сделала при нас весьма успешную карьеру? Разве мы не оказывали ей всемерную протекцию?
— Вы, господин министр? Я нахожу это несколько преувеличенным. У моей дочери было имя уже задолго до 1933 года, и не только в Германии. О вас же, напротив, я услышала только после 1933 года, правда слышала много, признаю, в связи с профессией моей дочери…»
В эту ночь я плохо сплю. Просыпаюсь от любого шума. Я уже не раз слышала, на что способен Геббельс, когда задевают его самолюбие.
На рассвете перед нашей дверью тормозит машина. Я встаю. Гестапо имеет обыкновение приходить рано утром, как мне уже известно.
Жду звонка. Но машина отъезжает.
И все же мы пока еще не отделались от доктора Геббельса и «Любимой»: постановка выдерживает сто пятьдесят представлений. Итак, снова «юбилей». Геббельс самолично вручает нам два дуэльных пистолета времен Французской революции, которые, как реквизит, играют важную роль; он вручает их вызолоченными в качестве дара.
Раддатц ненавидит Геббельса и не делает из этого тайны. Его беспечность граничит с самоубийством.
— В сущности, я мог бы теперь вызвать вас на дуэль, господин министр, или вы находите это опасным? — ухмыляется он, когда тот вручает ему пистолеты.
— С вами — нет, — парирует Геббельс, — просто это было бы не совсем честно с моей стороны, я хороший стрелок, и вас я бы наверняка ухлопал!